После 2020‑го переводчик Сергей Павловицкий выехал по стипендии в Европу. А потом вернулся домой, чтобы поменять документы — и получил срок за донаты. Сергей был одним из тех политзаключенных, которых 13 декабря 2025 года освободили и депортировали в Украину. Он рассказал «Нашай Ніве» свою историю.
Переводил Лукашенко и чуть не попал на переговоры «нормандской четверки» в Минске
Минчанин Сергей Павловицкий — один из топовых беларусских переводчиков с немецкого языка. Много лет он отработал преподавателем в Лингвистическом университете, а с середины нулевых подрабатывал переводчиком.
В 2014-м, вспоминает Павловицкий, переводческой практики стало больше — повлияло то, что в Минске провели мирные переговоры по Донбассу. Чувствовалось, что работа в университете не дает развиваться в переводах, так как отнимает драгоценное время. Тогда Павловицкий решил уйти в свободное плавание, и не ошибся.
Он работал и с устным, и с письменным переводом, освоил синхронный перевод:
«Я был знаком с немецким посольством, и когда у них были проекты, где не обязательно было задействовать официального переводчика посольства, их отдавали мне. Я работал для Института имени Гете, представительства немецкой экономики в Минске, Немецко-беларусского экономического клуба и других организаций. Это были проекты об экологии, устойчивом развитии, социальные проекты и даже религиозные дела».
Приходилось переводить и политиков, в том числе Александра Лукашенко. В 2018‑м в Тростенец приехали президенты Германии и Австрии, был там и Лукашенко. Политики присутствовали на перезахоронении останков жертв, найденных во время строительства второй очереди мемориала на месте концлагеря.
Сергея пригласили туда работать, и он переводил речь Лукашенко.
«Такая речь делается по подготовленному тексту, и моей ролью было озвучить все, что там было написано. При этом, конечно, нужно было слушать, не отходит ли он от текста», — вспоминает Павловицкий.
Однажды тогда еще будущему политзаключенному довелось пожать руку Лукашенко. Когда Сергей работал в университете, его направили работать на встречу с инвесторами, которые должны были построить в Минске отель «Кемпински». Встреча проходила в минской ратуше, там демонстрировали новый генплан центра города, и Лукашенко там тоже присутствовал.
«Его вели, показывали ему тот генплан, вокруг стояли чиновники и тот швейцарский дядька-инвестор. Когда Лукашенко входил, всем пожал руку, так что досталось и мне», — рассказывает Сергей.
Павловицкий чуть было не попал на переговоры «нормандской четверки» в Минске. Не было известно, сколько переводчиков на те переговоры привезут с собой иностранные гости, поэтому белорусский МИД организовал запасную команду из работников Лингвистического университета, которая дежурила на месте переговоров.
«Значит, Павловицкий работает эмиссаром иностранных разведок»
После 2020‑го Сергей оставался в Беларуси, но выезжал в командировки за границу. У него была административка за протесты, поэтому попадал на границе под усиленный контроль, но в остальном не чувствовал проблем.
В мае 2023‑го Павловицкий поехал в Швейцарию:
«Мне дали стипендию для перевода одного романа с немецкого языка на белорусский. Это был швейцарский фонд, который приглашает в страну людей на культурные проекты — художников, писателей, переводчиков. Я попал туда на три месяца. Собирался немного в ускоренном режиме, так как кто-то отказался от участия и поездку предложили мне.
Когда я уже в Швейцарии читал новости, понял: если буду возвращаться в Беларусь, до меня, скорее всего, доберутся. Тогда уже началась волна преследований за донаты».
Прошли три месяца, которые Сергей мог находиться в ЕС по своей визе. Он выехал в Сербию и надеялся там сделать себе новый паспорт, так как срок старого у него заканчивался. Но не успел, так как в белорусских посольствах перестали выдавать паспорта.
Выходов было немного.
«Понял, что нужно либо проситься в ЕС как беженец, либо возвращаться в Беларусь. Пытался обращаться в разные страны, чтобы меня приняли в качестве беженца, так как я такой хороший, демократичный и столько делал полезных дел. Когда попытки закончились ничем, я понял, что или я должен перейти границу между Сербией и Венгрией и оказаться беженцем в Венгрии (смеется — Прим. ред.), или возвращаться домой. Подумал, что, может, мне повезет и я пройду под радарами».
Сергей поехал в Беларусь через Москву, остановился в одном из беларусских райцентров и занялся документами. Его задержали на второй день по приезде — попал на одну из камер.
Претензии предъявили за донаты, сделанные в разные инициативы: Bysol, Byhelp, «Честные люди», «Беларусская рада культуры». Сергей вспоминает, что начал переводить деньги еще до выборов 2020 года — старался жертвовать на нужды репрессированных и компенсацию штрафов.
Согласно материалам уголовного дела, Павловицкий задонатил в общей сложности более 600 долларов. Откупиться, как это иногда бывает в таких делах, ему не предлагали:
«КГБ посмотрел на сумму денег и решил, что ни один человек в здравом уме не может потратить столько собственных денег. И если Павловицкий в здравом уме, то это не его деньги. Значит, он как переводчик использует свою сумку, чтобы провозить деньги и работать эмиссаром иностранных разведок. Об этом мы с ними говорили семь месяцев, пока я находился в СИЗО КГБ. Выяснилось, что эмиссаром я не являюсь, и ко мне потеряли интерес, но уже поздно было откатывать эту историю на штраф».
Сергей вспоминает, что ему «предлагались» разные уголовные статьи, мог получить и обвинение в измене государству. Но в итоге мужчину осудили по статье 361‑2 УК (Финансирование экстремистской деятельности) и отправили в колонию на три года.
«Швец жил ожиданием, что его заберут свои»
За решеткой Сергей познакомился с фигурантами дела о подрыве российского самолета А-50 на аэродроме в Мачулищах. Он рассказывает, как встретил в СИЗО КГБ украинца Николая Швеца — официальные органы его называли исполнителем той диверсии:
«Привели парня, он назвал себя — говорит, Коля. Слово за слово, и он сказал, по какому поводу он там — мол, я же самолет их подорвал. Коля не считал себя террористом, он называл себя диверсантом. Говорил, что он агент Службы безопасности Украины и что был подготовлен, чтобы совершить этот поступок против техники врага. Не помню, чтобы он выражал особую враждебность против Беларуси, но считал свои действия абсолютно законными».
Павловицкий замечает, что Швец в рассказах о диверсии никогда не упоминал других людей. Говорил обо всем в единственном числе — мол, я приехал в Беларусь, устроился на работу, добыл дрон и запустил его. Когда украинца переводили из СИЗО КГБ летом 2024-го, он еще не знал, что его освободят, но надеялся на это.
«Последние месяцы он жил ожиданием, что его заберут свои. Когда он уезжал, это могло быть что угодно — перевод в другую камеру, другое учреждение. Мы ему собрали сумку должным образом, положили сало и колбасы, так что поехал не голодный, не должен на нас обижаться».
Передач у Швеца не было — просто не было людей, которые могли бы их передать. Николай просил передать письмо украинскому послу, но вместо этого ему предлагали беседу с пропагандистами: мол, скажешь напрямую в камеру для господина Зеленского или Буданова. На это уже не соглашался сам Швец.
В другой камере Сергей познакомился с еще одним фигурантом того дела, Андреем Степурко.
«В момент представления Андрей сразу сказал — мол, извини, но я о себе ничего рассказывать не буду. Когда его куда-то забрали из камеры, мне рассказали, что у парня не все просто, он завязан в каких-то террористических делах, а в каких — никто особо не знал. Были догадки, что, может, он связан с пейнтболистами.
Потом он рассказал, что у него насыпана пригоршня статей. Все время его вызывали на допросы, и однажды он вернулся какой-то довольный — мы так поняли, что ему что-то с тех статей скинули».
Когда Швеца освободили и отправили в Украину, Степурко жил надеждой на то, что дело развалится — мол, какое дело о терроризме без главного «террориста»? Но закончилось тем, что других фигурантов того дела перевели из СИЗО КГБ в СИЗО № 1, где они и находились до суда. По данным правозащитников, сейчас Андрей Степурко отбывает срок в новополоцкой колонии № 1.
«Даты освобождения некоторые вычисляли по статьям в «Советской Беларуси»
Сергея перевели отбывать срок в могилевскую колонию № 15. Мужчина попал туда во время, когда уже начались помилования, а скоро политзаключенных стали и депортировать за границу.
Конечно, в колонии об этом много говорили. Павловицкий отмечает, что политзаключенные в зоне делятся на оптимистов и пессимистов: пессимисты говорят, что придется отсидеть весь срок «до звонка».
«Мне казалось, что может и не «до звонка», но не освободят нас в следующем месяце, как там некоторые вычисляли по статьям в «Советской Беларуси». Есть там прогнозисты, которые вычисляют даты освобождений.
В середине ноября у нас было четыре варианта — мол, освобождения будут привязаны к переговорам Путина, приезду американской делегации, Всебелорусскому народному собранию или 23 декабря. Спрашиваем у того прогнозиста: «А почему 23 декабря?» Говорит — потому что дальше ему просто п**да», — вспоминает Сергей.
Он рассказывает, как политзаключенных поддерживали новости об освобождениях. Сам Сергей, хотя и считал, что остается ему мало и он досидит это время, не остался в стороне.
«Даже я начал играть в эти игры: вычислял, не может ли повлиять то или иное событие. Пытался понять, не может ли то или иное слово, сказанное кем-то из великих этого мира, быть знаком, что что-то должно произойти. Мол, всех «террористов» помилуют и вывезут за границу, а всех остальных под ВНС помилуют и выпустят в страну».
Павловицкий вышел на свободу 13 декабря 2025 года. Он оказался в числе 123 политзаключенных, освобожденных после визита в Минск американской делегации во главе с Джоном Коулом.
После депортации в Украину мужчина оказался в Вильнюсе, а потом перебрался в немецкий Дортмунд. Помогло сотрудничество с немецкими НКО.
Планы на жизнь у Павловицкого простые — переводить.
«Мне заранее подготовили квартиру и поставили ноутбук. У меня осталась недопереведенная книжка, которую я делал на стипендии в Швейцарии. Нужно только посмотреть, остался ли тот текст сохранен в облачном хранилище, потому что старый ноутбук у меня конфисковали.
Можно работать с беларусской диаспорой, с российской — нужно посмотреть, какие есть потребности. В конце концов, я всегда могу вернуться к преподаванию».
